Кононенко Евгений Иванович, кандидат искусствоведения, заведующий сектором искусства стран Азии и Африки
Kononenko Evgenii, Candidate in the History of Arts, Head of the Department of Asian and African Art
Появление «османского барокко» в середине XVIII в. традиционно объясняется активизацией контактов Османской империи с Европой. В стремлении создать новый «имперский стиль», адекватно отражающий политические претензии Стамбула, восточные архитекторы охотно заимствовали готовый узнаваемый набор декоративных элементов, осторожно приспосабливая его к традиционным типам зданий и оживляя «законсервированные» формы султанского заказа (например, в мечети Нуросмание).
Однако европейские заимствования стали лишь одним из возможных направлений обновления. В поисках авторитетных образцов и в попытках выйти за пределы собственного классического наследия османские архитекторы обратились и к более близким источникам, нежели западные модели.
В нескольких стамбульских мечетях, построенных во второй половине XVIII в. главным придворным зодчим Мехмедом Тахиром, заметен последовательный отказ от опробованных европейских форм в пользу византийских и раннеосманских элементов, интерес к использованию фактуры и цвета как новых для османской культовой архитектуры выразительных средств (Аязма-джами). В результате возведенные им памятники (откровенно «византинизирующие» мечети Лалели, Зейнеп Султан) легко вписались в архитектурный контекст Константинополя, создавая впечатление перестройки древних византийских зданий и формируя в пределах (как хронологических, так и стилистических) «османского барокко» особую линию намеренной архаизации архитектурных форм.
В то же время руководство Тахиром реставрацией разрушенной землетрясением Фатих-джами в формах стамбульской «классики» XVI-XVII вв. предвосхитило замыкание собственно османского зодчества на стилизации и продемонстрировало необходимость изменения всей традиционной типологии культовой архитектуры.
The emergence of the “Ottoman Baroque” in the middle of the 18th century has traditionally been explained by the intensification of contacts between the Ottoman Empire and Europe. In an effort to create a new “imperial style” that adequately reflected the political claims of Istanbul, oriental architects willingly borrowed a ready-made recognizable set of decorative elements, carefully adapting it to traditional types of buildings and revitalizing the “conserved” forms of the Sultan’s order (for example, in the Nurosmaniye mosque).
However, European borrowing has become only one of the possible areas of renewal. In search of authoritative examples and in an effort to go beyond their own classical heritage, Ottoman architects turned to sources closer to them than Western models.
In several Istanbul mosques built in the second half of the 18th century by the main court architect Mehmed Tahir, there is a consistent rejection of the tested European forms in favor of Byzantine and Early Ottoman elements, an interest in the use of texture and color as expressive means that are new for Ottoman cult architecture (Ayazmajami). As a result, the monuments erected by him (openly “Byzantinizing” mosques Laleli, Zeynep Sultan) easily fit into the architectural context of Constantinople, creating the impression of rebuilding ancient Byzantine buildings and forming within the (both chronological and stylistic) “Ottoman Baroque” a special line of deliberate archaization of architectural forms.
At the same time, Tahir’s leadership of the restoration of Fatih-jami that was destroyed by an earthquake in the form of the Istanbul “classics” of the 16th-17th centuries, anticipated the closure of Ottoman architecture proper to stylization and demonstrated the need to change the entire traditional typology of religious architecture.
The authors declare that there are no conflicts of interest present.